6122
1
Флотский жизненный юмор в одном из рассказов автора.
Вернемся к вопросу о том, с кем мы, офицеры флота, делим свои лучшие
интимные минуты, интимно размножаясь, а проще говоря, плодясь со страшной
силой.
Просыпаешься утром, можно сказать даже - на подушке, а рядом с тобой
громоздится чей-то тройной подбородок из отряда беспозвоночных. Внимательно
его обнюхиваешь, пытаясь восстановить, в какой подворотне ты его наблюдал.
Фрагменты, куски какие-то. Нет, не восстанавливается. Видимо, ты снял эту
Лох-Несси, эту бабушку русского флота, это чудище северных скал одноглазое в
период полного поражения центральной нервной системы, когда испытываешь
половое влечение даже к сусликовым норкам.
Иногда какой-нибудь лейтенант до пяти утра уламывает у замочной
скважины какую-нибудь Дульцинею Монгольскую и, уломав и измучась в белье,
спит потом, горемыка, в автобусе, примерзнув исполнительной челкой к стеклу.
Таким образом, к тяготам и лишениям воинской службы, организуемым самой
службой, добавляется еще одна тягота, разрешение от которой на нашем флоте
издавна волнует все иностранные разведки.
Проиллюстрируем тяготу, снабдив ее лишениями.
Начнем прямо с ритуала.
Подъем военно-морского флага - это такое же ритуальное отправление, как
бразильская самба, испанская коррида, африканский танец масок и индийское
заклинание змей. На подъем флага, как и на всякий ритуал, если ты
используешься в качестве ритуального материала, рекомендуется не опаздывать,
иначе ты услышишь в свой адрес такую чечеточку, что у тебя навсегда
отложится: этот ритуал на флоте - главнейший.
Уже раздалась команда: "На флаг и гюйс..." - когда на сцене появился
один из упомянутых лейтенантов. На его виноватое сюсюканье: "Прошу
разрешения встать в строй..." - последовало презрительное молчание, а затем
раздалась команда: "Смир-на!!!" Лейтенант шмыгнул в строй и замер.
Вчера они сошли вдвоем и направились в кабак на спуск паров, а сегодня
вернулся почему-то только один. Где же еще один наш лейтенант? Старпом,
крестный отец офицерской мафии, скосил глаза на командира. Тот был
невозмутим. Значит, разбор после построения.
Не успел строй распуститься, не успел он одеться шелестом различных
команд, как на палубе появился еще один, тот самый недостающий лейтенантский
экземпляр. Голова залеплена огромным куском ваты, оставлены только три дырки
для глаз и рта. Вот он, голубь.
- Разберитесь, - сказал командир старпому, - и накажите.
Старпом собрал всех в кают-компании.
- Ну, - сказал он забинтованному, - сын мой, а теперь доложите, где это
вас ушибло двухтавровой балкой?
И лейтенант доложил.
Пошли в кабак, сняли двух женщин и, набрав полную сетку "Алазанской
долины", отправились к ним. Квартира однокомнатная. То есть пока одна пара
пьет на кухне этот конский возбудитель, другая, проявляя максимум
изобретательности, существенно раздвигает горизонты камы-сутры, задыхаясь в
ломоте.
Окосевшее утро вылило, в конце концов, за окошко свою серую акварель, а
серое вещество у лейтенантов от возвратно-поступательного и
колебательно-вращательного раскаталось, в конце концов, в плоский блин
идиотов.
Уже было все выпито, и напарник, фальшиво повизгивая, за стенкой
доскребывал по сусечкам, а наш лейтенант в состоянии слабой рефлексии сидел
и мечтал, привалившись к спинке стула, о политинформации, где можно,
прислонившись к пиллерсу, целый час бредить об освобождении арабского народа
Палестины.
И тут на кухню явилась его Пенелопа.
- Не могу, - сказала Пенелопа суровая, - хочу и все!
Офицер не может отказать даме. Он должен исполнить свой гражданский
долг. Лейтенант встал. Лейтенант сказал:
- Хорошо! Становись в позу бегущего египтянина!
Пенелопа как подрубленная встала в позу бегущего египтянина, держась за
газовые конфорки и заранее исходя стоном египетским. Она ждала, и грудь ее
рвалась из постромков, а лейтенант все никак не мог выйти из фазы рефлексии,
чтоб перейти в состояние разгара. Ничего не получалось. Лейтенант провел
краткую, но выразительную индивидуально-воспитательную работу с младшим
братом, но получил отказ наотрез. Не захотел члентано стачиваться на
карандаш - и все. Ни суровая встряска, ни угроза "порубить на пятаки" к
существенным сдвигам не привели.
Девушка стынет и ждет, подвывая, а тут... И тут он заметил на столе
вполне приличный кусок колбасы. Лейтенант глупо улыбнулся и взял его в руки.
Целых десять минут, в тесном содружестве с колбасой, лейтенант мощно и
с подсосом имитировал движения тутового шелкопряда по тутовому стволу.
Девушка (дитя Валдайской возвышенности), от страсти стиснув зубы,
крутила газовые выключатели, и обсуждаемый вопрос переходил уже в стадию
судорог, когда на кухню сунулась буйная голова напарника.
- Чего это вы здесь делаете? - сказала голова и добавила: - Ух ты...
Голова исчезла, а дверь осталась открытой.
- Закрой, - просквозила сквозь зубы "Валдайская возвышенность", и он,
совершенно увлекшись, не прекращая движения, переложил колбасу в другую
руку, сделал два шага в сторону двери и закрыл ее ногой.
Пенелопа, чувствуя чешуей, что движения продолжаются, а он закрывает
дверь вроде бы даже ногой, оглянулась и посмотрела, чем это нас там. Выяснив
для себя, что не тем совершенно, о чем думалось и страдалось, она схватила с
плиты сковороду и в ту же секунду снесла лейтенанту башку. Башка отлетела и
по дороге взорвалась.
Через какое-то время лейтенант очнулся в бинтах и вате и, шатаясь,
волоча рывками на прицепе натруженные гонады, как беременная тараканиха, -
он явился на борт.
- Уйди, лейтенант, - сказал старпом среди гомерического хохота масс, -
на сегодня прощаю за доставленное удовольствие.
интимные минуты, интимно размножаясь, а проще говоря, плодясь со страшной
силой.
Просыпаешься утром, можно сказать даже - на подушке, а рядом с тобой
громоздится чей-то тройной подбородок из отряда беспозвоночных. Внимательно
его обнюхиваешь, пытаясь восстановить, в какой подворотне ты его наблюдал.
Фрагменты, куски какие-то. Нет, не восстанавливается. Видимо, ты снял эту
Лох-Несси, эту бабушку русского флота, это чудище северных скал одноглазое в
период полного поражения центральной нервной системы, когда испытываешь
половое влечение даже к сусликовым норкам.
Иногда какой-нибудь лейтенант до пяти утра уламывает у замочной
скважины какую-нибудь Дульцинею Монгольскую и, уломав и измучась в белье,
спит потом, горемыка, в автобусе, примерзнув исполнительной челкой к стеклу.
Таким образом, к тяготам и лишениям воинской службы, организуемым самой
службой, добавляется еще одна тягота, разрешение от которой на нашем флоте
издавна волнует все иностранные разведки.
Проиллюстрируем тяготу, снабдив ее лишениями.
Начнем прямо с ритуала.
Подъем военно-морского флага - это такое же ритуальное отправление, как
бразильская самба, испанская коррида, африканский танец масок и индийское
заклинание змей. На подъем флага, как и на всякий ритуал, если ты
используешься в качестве ритуального материала, рекомендуется не опаздывать,
иначе ты услышишь в свой адрес такую чечеточку, что у тебя навсегда
отложится: этот ритуал на флоте - главнейший.
Уже раздалась команда: "На флаг и гюйс..." - когда на сцене появился
один из упомянутых лейтенантов. На его виноватое сюсюканье: "Прошу
разрешения встать в строй..." - последовало презрительное молчание, а затем
раздалась команда: "Смир-на!!!" Лейтенант шмыгнул в строй и замер.
Вчера они сошли вдвоем и направились в кабак на спуск паров, а сегодня
вернулся почему-то только один. Где же еще один наш лейтенант? Старпом,
крестный отец офицерской мафии, скосил глаза на командира. Тот был
невозмутим. Значит, разбор после построения.
Не успел строй распуститься, не успел он одеться шелестом различных
команд, как на палубе появился еще один, тот самый недостающий лейтенантский
экземпляр. Голова залеплена огромным куском ваты, оставлены только три дырки
для глаз и рта. Вот он, голубь.
- Разберитесь, - сказал командир старпому, - и накажите.
Старпом собрал всех в кают-компании.
- Ну, - сказал он забинтованному, - сын мой, а теперь доложите, где это
вас ушибло двухтавровой балкой?
И лейтенант доложил.
Пошли в кабак, сняли двух женщин и, набрав полную сетку "Алазанской
долины", отправились к ним. Квартира однокомнатная. То есть пока одна пара
пьет на кухне этот конский возбудитель, другая, проявляя максимум
изобретательности, существенно раздвигает горизонты камы-сутры, задыхаясь в
ломоте.
Окосевшее утро вылило, в конце концов, за окошко свою серую акварель, а
серое вещество у лейтенантов от возвратно-поступательного и
колебательно-вращательного раскаталось, в конце концов, в плоский блин
идиотов.
Уже было все выпито, и напарник, фальшиво повизгивая, за стенкой
доскребывал по сусечкам, а наш лейтенант в состоянии слабой рефлексии сидел
и мечтал, привалившись к спинке стула, о политинформации, где можно,
прислонившись к пиллерсу, целый час бредить об освобождении арабского народа
Палестины.
И тут на кухню явилась его Пенелопа.
- Не могу, - сказала Пенелопа суровая, - хочу и все!
Офицер не может отказать даме. Он должен исполнить свой гражданский
долг. Лейтенант встал. Лейтенант сказал:
- Хорошо! Становись в позу бегущего египтянина!
Пенелопа как подрубленная встала в позу бегущего египтянина, держась за
газовые конфорки и заранее исходя стоном египетским. Она ждала, и грудь ее
рвалась из постромков, а лейтенант все никак не мог выйти из фазы рефлексии,
чтоб перейти в состояние разгара. Ничего не получалось. Лейтенант провел
краткую, но выразительную индивидуально-воспитательную работу с младшим
братом, но получил отказ наотрез. Не захотел члентано стачиваться на
карандаш - и все. Ни суровая встряска, ни угроза "порубить на пятаки" к
существенным сдвигам не привели.
Девушка стынет и ждет, подвывая, а тут... И тут он заметил на столе
вполне приличный кусок колбасы. Лейтенант глупо улыбнулся и взял его в руки.
Целых десять минут, в тесном содружестве с колбасой, лейтенант мощно и
с подсосом имитировал движения тутового шелкопряда по тутовому стволу.
Девушка (дитя Валдайской возвышенности), от страсти стиснув зубы,
крутила газовые выключатели, и обсуждаемый вопрос переходил уже в стадию
судорог, когда на кухню сунулась буйная голова напарника.
- Чего это вы здесь делаете? - сказала голова и добавила: - Ух ты...
Голова исчезла, а дверь осталась открытой.
- Закрой, - просквозила сквозь зубы "Валдайская возвышенность", и он,
совершенно увлекшись, не прекращая движения, переложил колбасу в другую
руку, сделал два шага в сторону двери и закрыл ее ногой.
Пенелопа, чувствуя чешуей, что движения продолжаются, а он закрывает
дверь вроде бы даже ногой, оглянулась и посмотрела, чем это нас там. Выяснив
для себя, что не тем совершенно, о чем думалось и страдалось, она схватила с
плиты сковороду и в ту же секунду снесла лейтенанту башку. Башка отлетела и
по дороге взорвалась.
Через какое-то время лейтенант очнулся в бинтах и вате и, шатаясь,
волоча рывками на прицепе натруженные гонады, как беременная тараканиха, -
он явился на борт.
- Уйди, лейтенант, - сказал старпом среди гомерического хохота масс, -
на сегодня прощаю за доставленное удовольствие.
Источник:
Ссылки по теме:
- Непередаваемая атмосфера сельских посиделок
- Плакаты СССР на стенах: послания из прошлого, дожившие до наших дней
- Женщины за 40, которые еще ждут своего принца на белом коне
- Mama, I'm criminal: самые опасные люди России
- Псков: самый противоречивый город России
За матушку Россию
Русских моряков лучше не трогать, лучше не доводить.
Это я точно знаю. И сейчас я вам поясню то, что я знаю на конкретных примерах. Но перед этим скажу: нашему брату русскому моряку только дай подраться, и чтоб за матушку Россию, чтоб за Святую Русь, за веру, царя и Отечество.
И даже если в руках ничего не наблюдается, колами будут крошить, камнями, зубами, клыками, копытами. Уйдя чуть в сторону от основного русла нашего рассказа, скажем, что когда в исторический период нашей флотской истории нашему историческому главному принесли карту обстановки на Средиземном море, то там огромный американский авианосец обеспечивался нашей малюсенькой единицей.
Что это такое?! воскликнул главком. Что это? Что?! всё тыкал и тыкал он в нашу малюсенькую единицу, а штабисты его всё не понимали и не понимали.
Наконец, поняли: наша единица очень маленького размера на карте получилась.
И переделали: нарисовали маленький авианосец, а рядом изобразили огромную русскую единицу; нарисовали и тем удовлетворили главкома по самую плешь.
Так вот, вернувшись в основное русло нашего рассказа, скажем: «Да, товарищи! Да! Воздушное пространство нашей с вами горячо любимой Родины нарушается всеми, кому не лень. Да!».
Есть у нас, конечно, кое-что, можем мы, конечно, кое-чем ахнуть и устроить им там всем птичкин базар, но связаны мы по рукам и ногам, связаны, перепоясаны, скованы и перебинтованы. И в таком вот запакованном состоянии мы ещё не просто должны передвигаться, как пингвины в стаде, мы ещё обязаны предотвращать их вражеское поползновение.
Наши Вооружённые Силы должны! орут на всех углах те, кто из всего многообразия лучше всего запомнили то, что им должны Вооружённые Силы.
Должны-должны, кто же против? Конечно, должны. Мы всем должны. Ну конечно. А вот вы скажите: а бодаться нам можно? Нет, нельзя. Не дают нам бодаться. Не разрешают. Вот если б нам разрешили бодаться, то мы бы им показали. Ежедневно б бодали.
А как мы недавно безо всякого разрешения америкосов боданули? Это ж просто праздник души.
Было так: на Чёрном море ввалился в наши террводы их крейсер тысяч на тридцать водоизмещением, и тут же наш СКР, старый, как причальная стенка Графской пристани, пошёл ему наперехват.
Это ж просто песня лебединая, когда наш древний дедушка СКР идёт ему современному, толстому, сытому наперехват. При этом внутри у дедушки всё пыхтит, скрипит, визжит и пахнет мерзко. И дрожит в нём всё в преддверии схватки.
Ну, блин! сказал командир СКРа, которому велели пойти, но при этом даже гавкать запретили, и который должен был пойти и сделать что-то такое, но при этом ни-ни, ничего международного не нарушить.
Ну, блин! сказал командир СКРа. Сейчас я ему дам!
И он ему дал въехал в крейсер носом. Просто тупо взял и въехал. Америкос вздрогнул. Не ожидал он, оторопел. А наш не успокоился, отошёл и опять трах!
Ага! орал командир СКРа в полном счастье. Ага! Не нравится?! Звезда с ушами! Не нравится?!
СКР всё отходил и бросался, отходил и бросался, а америкос всё торопел и торопел. Это был миг нашего торжества.
В конце концов американец решил (пока ему дырку насквозь не проделали) слинять из наших вод. Развернулся он и рванул изо всех сил, а наш махонький СКР, совершенно искалеченный, напрягая здоровье, провожал его до нейтрали, умудряясь догонять и бодать в попку.
В следующий раз следующий американский крейсер в совершенно другом месте снова вторгся в наши священные рубежи.
И тогда на него пошёл кто? Правильно пограничный катер. Катер подошёл и сказал крейсеру, что если тот сейчас же не уберётся ко всем чертям, то он, катер, откроет огонь.
На катере даже развернули в сторону крейсера свою пукалку, которая в безветренную погоду даже бронежилет не пробивает, и изготовились.
Вой с ней, с карьерой, сказал тогда командир катера, напялив поглубже свой головной убор, сейчас я им устрою симпозиум по разоружению, хоть душа отдохнёт.
Но душа у него не отдохнула. Крейсер, передав по трансляции: «Восхищен мужеством советского командира!», развернулся и убыл ко всем чертям.
А ещё, дорогие граждане, корабли наши, надводные и подводные, в открытом море облетают самолёты вероятного противника прямо через верхнюю палубу; объезжают, гады, как хотят, да так здорово объезжают, что зубы наши в бессильной злобе скрипят о зубы, а руки сами ищут что-нибудь, что сможет заменить автомат, гайку, например.
Знаете ли вы, что палуба нашего корабля это святая святых и наша с вами родная территория? А воздушное пространство над ней вверх до ионосферы, не помню на сколько километров, это наше с вами воздушное пространство. А враг лезет в наше воздушное пространство и зависает над нашей родной территорией, да так близко зависает, что может нам по морде надавать.
И зависает он, как мы уже говорили, не только над надводными кораблями, но и над подводными лодками, идущими в надводном положении.
Раз завис над нашим атомоходом иноземный вертолёт, прямо над ракетной палубой завис, открылась у вертолёта дверь, и вылез какой-то тип. Сел этот тип в дверях, свесил свои ножки, достал «лейку» и давай нас фотоаппаратить.
Дайте мне автомат! кричал командир. Я его сниму. Он у меня рыбок покормит.
Долго искали автомат, потом рожок к нему, потом ключи от патронов, потом открыли оказалось, там нет патронов, потом патроны нашли, а рожок куда-то дели.
Кэп выл. Наконец кто-то сбегал и принёс ему банку сгущёнки и кэп запустил в него этой банкой.
Вертолёт рванул в сторону, фотограф чуть не выпал. Он орал потом, улетая, благим голландским матом и грозил кулаком, а наши непристойно смеялись, показывали ему банку и кричали:
Эй! Ещё хочешь?
А что, запустить мы можем. Особенно если нас пытаются так нахально увековечить.
Однажды наш противолодочный корабль шёл вдоль чуждого нам берега, и вдруг катер их береговой охраны отделился от береговой черты и к нашим. Пристроился и идёт рядом. И на палубе у него сразу же появляется тренога, неторопливо, без суеты эта тренога налаживается, фотоаппарат появляется с метровым хлеблом, и фотограф уже начинает по палубе ходить, как в театре, примеряясь, чтоб изобразить наших в полный рост.
Пока он готовился, на верхнюю палубу наш кок выполз, некто мичман Попов удручающих размеров.
Ишь ты, насекомое, сказал мичман Попов, наблюдая противника.
Потом он сходил на камбуз и принёс оттуда картофелину размером со шлем хоккеиста.
Ну, держи свои линзы, сказал кок и, не целясь, запустил картофелину.
До катера было метров тридцать-сорок. Картофелина летела как из пушки и разбилась она точно об затылок фотографа.
Тот рухнул носом в палубу и лежал на ней долго-долго, а катерок быстренько развернулся и помчался к берегу. Повёз своей маме наше изображение.
У кока потом очень интересовались, где это он так кидаться научился.
В городки надо играть, сказал кок, авторитетно пожевав, и тогда сами будете за версту лани в глаз попадать.
Я, когда услышал эту историю, подумал: может, действительно научить весь флот играть в городки и дело с концом. И будем попадать лани в глаз. Хотя, наверное, в глаз попадать совсем не обязательно. Нужно попасть по затылку, и от этого глаза сами выскочат.